1678 План Таннера

Сообщение retromap » 11 фев 2010, 13:47

Аватара пользователя
retromap
 
Сообщения: 4268
Зарегистрирован: 04 дек 2009, 21:17

Re: 1678 План Таннера

Сообщение isakova » 12 дек 2010, 22:46

Вот как выглядит титульный лист русского издания книги Таннера:


А вот что написано про Таннера в книге: Бернгард Таннер. Описание путешествия польского посольства в Москву в 1678 г. М. Императорское общество истории и древностей Российских. 1891:

О Бернгарде-Леопольде-Франциске Таннере, бывшем в России летом в 1678 году, очень мало известно. Единственный источник для его биографии — его сочинение.

Он был чех, родился в Праге, но когда — неизвестно. Судя по его сочинению, в бытность его в Польше и России он был еще молодым человеком, и потому можно думать, что он родился между 1650—1660 годами.

Где учился Таннер, мы не знаем. По сочинению видно, что он был знаком не только с латинскими писателями золотого и серебряного века, но и с новейшими, писавшими по-латыни, напр., с Оуэном. Впрочем, он не был образцовым латинистом и не без основания называет себя варваром-писателем.

Ригер в своем «Словнике научном» называет Таннера иезуитом, не приводя, впрочем, ничего в подтверждение. Судя по многим местам в его сочинении, где он никогда не забывает упомянуть о иезуитах, это может быть и правда.

Таннер говорит о себе, что любил путешествовать — ездил по Германии и Италии. В Италии он был в 1675 г., на пятнадцатом юбилее; вероятно, проездом туда он побывал и в Германии, но о его пребывании в Германии мы знаем из случайной его заметки только одно, что он был в Пассау, где видел образ Богоматери, похожий на виденный им на стене Успенского собора в Москве.

Воротясь в Прагу, он задумал снова отправиться в чужие края. Определенного плана, по-видимому, он не имел: средства его были весьма ограниченные, а уехать хотелось. Он, как кажется, нанялся к некоему [С. IV] уезжавшему в Польшу канонику и в июне 1676 года выехал с ним из Праги в Краков.

Тут Таннер пробыл у него всего два месяца: каноник, по его словам, стал ненавистен ему за неблаговидные поступки. Как бы то ни было, он благодаря какому-то Меньчинскому поступил от него в дворню сына коронного мечника Белинского.

С Белинским он уехал в Варшаву, но пробыл и у него недолго, потому что отец Белинского отказался принять его в свою дворню. Таннер остался без средств, но судьба его выручила. Виленский каштелян Котович «спас его от нищеты», приняв к себе на службу.

С Котовичем он ездил на областной сейм в Вильну, а оттуда воротился в Варшаву. Здесь 14 января 1677 г. открылся сейм, на котором постановили оставаться в мире с соседними государствами и снарядить посольства в Австрию, Турцию и Москву. В Турцию должен был отправиться послом воевода холмский Ян Гнинский, по возвращении его положено было отправить посольство и в Москву, иначе боялись, что султан может Гнинского задержать. Послами в Москву были назначены двое: Черторыйский и Сапега, а при них секретарем Иероним Комар, ездивший и прежде (1673 г.) в Москву.

Таннер почему-то интересовался Турцией и, желая отправиться вместе с Гнинским, завел знакомство в его свите. Он уже рассчитывал уехать, как вдруг судьба изменила его план: безо всякого будто бы с его стороны повода на него напали челядинцы подскарбия великого княжества Литовского Сапеги (брата посла) в Краковском предместье и изранили его. Раны были настолько тяжелы, что ему пришлось вылежать шесть недель, а Гнинский в это время уехал. Тогда Таннер, по его словам, дерзнул на большее — вместо Турции задумал побывать в Poccии. Для этой цели он поступил в дворню князя Михаила Черторыйского.

Князю пришлось ждать долго. Посольство Гнинского, отправленное в мае 1677 г., было допущено в [С. V] Константинополь только в январе 1678 года. В это время при дворе Черторыйского происходили сборы. Тщеславные магнаты в таких случаях не жалели средств. Послы, как рассказывал после московскому приставу Ефимьеву один православный шляхтич Савостьян Каменский из свиты Черторыйского, закладывали города свои и затягали шляхту своими деньгами, чтобы идти люднее. Сапега, например, заложил три города.

Посольство двинулось в путь только в феврале 1678 года. Началась ростепель, дороги испортились, ехать приходилось медленно. Только в начале апреля прибыло оно к московским пределам.

В Москве были очень недовольны приемом, оказанным в Польше нашим послам Волынскому (1672 г.) и Чаадаеву (1677 г.). Чаадаеву не было встречи, корму и подвод не давали. Такой же прием хотело сделать Московское правительство и польским послам.

На извещение послов о том, что они приближаются к московским пределам, из Смоленска не давали ответа. Послы не стали дожидаться и перешли рубеж. Буйная дворня, конечно, не могла идти мирно. С первых шагов поляки стали грабить: во дворцовом селе Досугове и иных местах «имали сильно» конские кормы — овес и сено и чинили всякие обиды уездным людям. Ввиду этого Смоленский воевода Юрий Урусов на свой страх послал им навстречу голову смоленских стрельцов Василья Чадуева, за что впоследствии и получил строгий выговор: «то вы учинили не гораздо, что не дождались по отписке своей нашего, великого государя, указа о приеме послов на рубеже, послали пристава и принять велели, а вам было в такое великое дело без нашего, в. г-я, указа вступаться не довелось».

В Смоленске послов задержали на целую неделю. Задержали на несколько дней и в Вязьме в ожидании высланного из Москвы, но запоздавшего пристава, стряпчего Никифора Ефимьева. Он имел такой же наказ — всячески задерживать послов на пути, говоря, что о таком [С. VI] скором их приходе не было известно, что мостов не починено, подвод нет, и стараться придти с ними на подхожий стан к Москве не ближе 9 мая.

Ефимьев послов принял и объявил им поденный корм и жалованье — в том же размере, в каком давали и Волынскому в Польше. Послы были недовольны, жалованья и кормов не приняли. Ефимьев старался точно исполнить наказ, но послы не хотели ничего слушать: просили подвод «с шумом великим», спешили идти. Однако на подхожний стан к Москве все же прибыли согласно с данным приставу Ефимьеву наказом не раньше первых чисел мая.

Мая 15-го (нов. ст.) посольство торжественно въехало в Москву, а 20-го представлялось государю.

Послы провели в переговорах почти три месяца. Таннер в это время знакомился с Москвой, с ее обитателями, особенно подружился он с немцами из Немецкой слободы. Он научился говорить по-русски, но судя по тем местам сочинения, где у него встречаются русские слова, кажется, довольно плохо. В Москве его приглашали на русскую службу в виду того, что он знал пять языков: чешский, польский, немецкий, латинский и итальянский, но он отказался.

Поведение посольской свиты во время пребывания в Москве, по-видимому, было далеко не безукоризненно. Так, кто-то из посольских завел связь с москвитянкой; результатом было то, что она зарезала своего мужа и сама была казнена; затем, вопреки запрещению иноземского приказа, состоялась свадьба посольского лейтенанта с принявшей католичество немкой — молодые, как кажется, и укрыты-то были от властей на посольском подворье; наконец и сам Таннер возбудил беспокойство в боярах своим неуместным разговором с каким-то московским священником о крестном знамении. По окончании переговоров посольству сейчас же было ведено оставить Москву. 24 августа послы выехали, а в октябре уже были в Польше.

[С. VII] В январе 1679 года открылся в Гродно сейм. Таннер несколько раз был на нем, но от большого крика никогда не мог понять, о чем, собственно, шло дело. «Три раза случалось, — говорит он, — что сенаторы с протестами уходили и делали попытку сорвать сейм, но тайно подкупленные, возвращались снова. Про это узнали другие, менее значительные члены; надеясь тоже заработать деньги, они прибегали к разного рода протестам: оттого-то сейм и затянулся до Пасхи».

Марта 17-го Таннер расстался с Черторыйским и поступил к люблинскому воеводе, с которым и уехал в Варшаву. Но здесь ему не нравилось: у воеводы все было лишь на показ, а дома приходилось жить впроголодь.

Он служил у воеводы недолго. В это время из Варшавы в Вену уезжал цезарский посол граф Альтгейм. Таннер воспользовался этим случаем, чтобы вернуться на родину. В Прагу он приехал 8 мая 1679 года, пробыв на чужбине около трех лет.

Сношения его с Россией, впрочем, не прекратились. В 1682 г. его друзья из Немецкой слободы известили его письмом о происшедшем в Москве перевороте.

Вероятно, он был жив еще в 1689 г., когда вышла его книга в Нюремберге.

Когда он умер — неизвестно.

Таннер отнюдь не принадлежит к числу первостепенных писателей о России, но достоинство его в том, что он не переписывал у других. Он глухо говорит в предисловии, что его сочинение содержанием не ново, а судя по его книге, он не был знаком ни с одним известных в его время сочинением о России. Даже такое известное сочинение, как записки Герберштейна, и то стало ему немного известно, наверное, лишь по рассказам его приятелей из Немецкой слободы, у которых, как свидетельствует Крижанич (см. Русск. Госуд. в XVII в., разд. X), [С. VIII] имелись подобного рода книги. Думаю, что рассказ его о первых временах поселения иностранцев в Москве дошел до него именно этим путем. Худо ли, хорошо ли, но он писал свое, что слышал и что видел.

Кто знаком с сочинениями иностранцев о России, тот знает, каков их вообще характер, как они относятся в большинстве случаев к России. Таннер не составляет исключения, и где он высказывает свои суждения, там почти везде виден лишь легкомысленный иностранец, мало знакомый с русским языком, народом и страною. Надо, впрочем, заметить, что много суждений высказывает он явно под влиянием враждебных нам поляков и немцев из Немецкой слободы. Отношения поляков к нам не были никогда дружественны, а в то время, когда исконные русские области отходили от Польши к России, тем менее. Поляки не скрывали своих чувств к русским, а русские к полякам, как это засвидетельствовал и сам Таннер. Неуступчивость бояр на переговорах с послами, конечно, не могла нравиться полякам. Таннер, служа их верным отголоском, во всем винит бояр — их непостоянство, несогласие и упорство, хотя в несогласии, конечно, было бы справедливее винить польских послов — Черторыйского с Сапегой. Свою XIX главу «О нравах москвитян и состоянии страны» (которой, если правду сказать, следовало бы дать название поскромнее) он начинает так: «нравы этого народа, сколько я заметил за время своего пребывания, до того грешат непостоянством, что по какому-то таинственному свойству меняются с луною и подлинно заслуживают названия ее подобия». Но оканчивает ее еще более несправедливым отзывом: «Удивительно, что в течение 15 недель я не мог заметить в москвитянах ничего добродетельного или приятного, или хоть сколько-нибудь похожего на истинное благочестие. Я вынужден поэтому сказать, что в большинстве случаев они лукавы, развратны, обманчивы, надувалы, вероломцы, вздорливы, разбойники и человекоубийцы, так что если в надежде на прибыток или получение денег, убьют [С. IX] человека, да поставят за его душу зажженную свечку в церкви, то считаются свободными и наказанию не подлежащими». Мне кажется, что последним отзывом Таннера о наших предках обязаны мы главным образом протестантам-немцам, c которыми он вел беседы. Конечно, находившиеся на царской службе обитатели Немецкой слободы сообщили ему и басню о происхождении князей Долгоруких. Конечно, с их же слов, Таннер берется судить о нравственности московских монахинь и авторитетно говорит, что не может ничего сказать к их чести. Некоторые сведения сообщает он и со слов русских, но плохо понимая по-русски, явно их искажает. Так исказил он слова, вероятно, пристава Ефимьева о пребывании царицы под Вязьмою во время чумы: она, оказывается, будто бы тут умерла и погребена. Он уверяет, будто бы ему москвитяне говорили, что при освящении воды в реке купающиеся младенцы приобщаются крещению, а все грешники получают отпущение грехов и проч.

Сочинение его имеет интерес и значение там, где он, не мудрствуя лукаво, пишет, как очевидец. Таково наглядное описание пути посольства от пределов Польши до Москвы, описание посольского въезда, посольского подворья, приема послов царем, города Москвы (одно из самых подробных), впечатления, какое производили переговоры с боярами на самих послов и на их свиту, отъезда послов.

Суждения и осуждения в сочинении Таннера могут характеризовать не столько наших предков, сколько тех, кто их внушил. Все, что дышит злобой и несправедливостью, отпадает само собою, а за невольные ошибки и винить нельзя. Не будем и мы обвинять автора за то, от чего он не воздержался, а лучше поблагодарим за то, что он был в состоянии дать.

По Аделунгу, есть издание Таннерова сочинения 1680 года. Я знаю лишь издание 1689 года, вышедшее в Нюренберге под заглавием Legatio Polono-Lithuanica in [С. X] Moscoviam potentissimi Poloniae regis ac reipublicae mandatu et consensu anno 1673 feliciter suscepta, nunc breviter, sed accurate quoad singula notabilie descripta a teste oculato Bernhardo Lеороldо Francisco Tannero, Boemo Pragense, Dn. Legati Principis Camerario Germanico. Norimbergae sumptibus Iohannis Ziegeri. Anno 1689. Оно довольно неисправно: много опечаток и искажений, есть даже пропуски слов.

К книге приложены рисунки:

1) Конь под седлом с конюхом и конские украшения (цепи, подковы).
2) Изображение мальчика и (довольно неуклюжее) двух фигур в верхней одежде с длинными рукавами.
3) Качели.
4) Изображение таракана (саrасаn).
5) ” польской секиры (obuch).
6) ” крылатых высланных навстречу послам всадников.
7) ” оружия рынд.
8) Красная площадь.
9) Какая-то церковь со звонницей, фигура молящегося москвитянина, церк. Вас. Блаженного.
10) Бердыши стрельцов и ножи (culter).
11) Железка, употребляемая для игры (см. гл. XIX).
12) План Москвы.

По-русски из сочинения Таннера были переведены лишь отрывки:

В Вестн. Европы, 1826, №№ 8, 21, 22, 23, 24, главы IX и ХIV.
В Журн. М. Нар. Просв, 1837, ч. 15-я; изложено Кратко все сочинение, переведена же (впрочем с выпусками) XIX глава.
В Москов. Губ. Ведомост. 1842 г. (заимств. из Вестн. Евр. 1826 г. о посольск. подворье).
В Костр. Губ. Ведом. 1843, №№ 30 и 31 (перепеч. из Mосков. Губ. Вед.). [С. XI]
Северн. Обозрение 1849 г., № 1.

Был перевод, которым пользовался для своей истории царствования Феодора Алексеевича Берх, он был сделан Алоизием Леонтьевичем Неверовским. Берх сделал много из него заимствований.

О Таннере см. у Замысловского, Царств. Феод Алексеевича. Обзор источников, стр. 206—208.

Ригера, Slownik naucny.

Материалом для примечаний, кроме указанных источников, послужили документы Московского Главного Архива Министерства Иностран. Дел, которые много помогли переводчику.
isakova
 

Отрывок из книги Таннера

Сообщение isakova » 12 дек 2010, 22:49

Глава XIII

Описаниe Москвы

§ 1. Кремль

Дворец князя москвитян, главная часть г. Москвы, лежащая точно сердце в середине, называется ими Кремлем (Crimgorod). Место это, более других возвышенное, омывается с одной стороны Москвой, с остальных трех окружено разделяющейся на два рукава рекой Неглинной. Его кругом замыкают тройным рядом очень крепкие стены. В них выходом служат двое ворот к Китай-городу, да двое же к Белому городу с каменными по ту и другую сторону мостами, возведенными на насыпях. Эти ворота затворяются тремя дверьми, из коих первая — железная, вторая — медная, третья — бронзовая, расписанная разными фигурами их патриархов, обитая металлическими листами. На первых воротах со стены возвышается башня — массивная, красивая и прочная; на башне замечательны часы, по образцу чешских разделенные на 24 части, называемые у них часами (Czacii), так хитро, что меньшие колокола по порядку наигрывают музыкальную гамму и, как скоро проиграет она раз, показывается первая четверть, а вторая, третья и четвертая — когда она [С. 58] повторится два, три и наконец четыре раза; часы же обозначаются ударами большого колокола. Двуглавый орел (герб царский) с коронами, весь вызолоченный, с возвышающейся, сверх того, третьей золотой короной побольше, составляет верхушку всего здания.

Одна только эта часть г. Москвы, занимаемая князем и двором, имеет столько церквей, что их насчитывают не менее пятидесяти. Главная из них — церковь св. Николая, дворцовая. Первая за нею — великолепный храм, где обыкновенно погребаются или сами князья, или их близкие родственники. Третья — соборная, очень большая и украшенная; красоту увеличивает на передней стороне храма, посередине, образ св. Матери-девы, совершенно как пассауский, длиною однако же в 4 фута, написанный очень художественно. Другое украшение храму — башня до середины четыреугольная, а с середины до верху круглая; ее тамошние жители зовут Иван Великий (Iwan Welikoy). Она заключает в себе 37 колоколов следующим образом: на верху башни есть кругом пролеты, из коих в каждом но колоколу — дискантовому; во втором ряду под теми первыми столько же пролетов и колоколов — альтовых; под этими в третьем ряду тоже пролеты и колокола побольше — теноровые; в четвертом наконец ряду под этими тремя столько же колоколов — басовых; все они составляют между собой музыкальную гармонию.

По обе стороны башни — две стены; на каждой из них опять по колоколу величиною гораздо больше предыдущих, из коих левый имеет в нижней окружности, измеренной мною бечевкой, 18 футов, правый же — 21 фут. Но огромней, художественней и достопримечательнее всех прочих — громадный колокол, висящий спереди башни. Я его сам тщательно измерял и потому надеюсь, что читатель мне тем лучше поверит. Его нижняя окружность имеет 28 футов; самый корпус или бок — толщиною один фут с четвертью и двумя дюймами; высота простирается до 7 футов; наконец, язык, коим звонят, так велик и толст, что едва его могут охватить два человека.

Впрочем, весь г. Москва в таком множестве наполнен церквями, что сами жители говорят, будто едва ли можно определить точное их число; однако насчитывают до 700 церквей (сколько общая молва говорит — их тысяча семьсот). На их крышах — остроконечная башня; сбоку храма или даже на башне мало-мало по восьми колоколов, приспособленных для произведения сказанной уже музыкальной гармонии; каждая кровля церкви украшается восемью тоже башенками поменьше (куполами сказали бы мы), из коих каждая [С. 59] осенена золотым крестом формы совершенно искаженной — восьмиконечным. Насколько велико это количество церквей, настолько редко москвитяне в них ходят. Они думают, что коли проходя мимо церкви, они покланяются да трижды перекрестятся, то уж больше ничего и не нужно. Впрочем к делам благочестия, по-видимому, относится у них и обычай праздновать изо дня в день чтимым ими святым звоном колоколов. Звонят же у них, раскачивая не колокол, а дергая за привязанную к его языку веревку в таком порядке: сначала шесть раз ударяют в один наименьший колокол, а потом попеременно с колоколом побольше 6 же раз; затем уже в оба попеременно с третьим еще большим столько же раз и в таком порядке доходят до самого большого; тут ударяют уже во все колокола и притом столько же раз. Затем вдруг перестают, а там в том же порядке начинают сызнова. И так повторяется на дню много раз и притом в различных церквах и по желанию каждого прохожего, потому что доступ во все постоянно открыт для всякого. А как, случалось, зазвонят в замке в перечисленные выше тридцать-то семь колоколов, так, бывало, наводят тоску и какую-то внутреннюю дрожь. Все купола и верхушки в Кремле вызолочены и так горят на солнце, что видны мили за полторы, что и в нас при первом взгляде пробудило немалое уважение к этому городу.

§ 2. Китай-город

Китай-город, длинной (вымощенной гладкими бревнами) и широкой площадью примыкающий к Кремлю (Krimgorod) — часть Москвы немного большая (Красная площадь. См. гравюру, помещенную в книге Таннера). Особенное ее украшение составляет преизящная церковь, которую москвитяне называют св. Троицей (Sant Trois), a немцы Иерусалимом (См. Покровский собор что на рву [храм Василия Блаженного, 1555—1561]), в особенности замечательная тем, что злополучный строитель ее, по окончании работы, вместо награды был по приказанию царя ослеплен. Тиран видно боялся, что если такой художник выстроит потом где-нибудь еще церковь, то у этой отнимет право называться единственной в своем роде (См. гравюру из книги Таннера. Ср. Описание Москвы XVII века. Отрывок из сочинения Балтазара Койэта).

За этим зданием виднеется возвышение в роде довольно большой кафедры, кругом обнесенное решеткой, шесть ступеней в вышину, устланное полом из белого мрамора, откуда патриарх их может удобно давать благословение всему народу, что бывает ежегодно; там же объявляются народу и нужные распоряжения.

Позади этого возвышения — крепкая стена, семь локтей высотою, где стоят две пушки, из коих одна длиною 9 локтей, семь дюймов [C. 61] толщиною, жерло в пять четвертей локтя; другая наполовину меньшие. Они обращены на широкую улицу, которая, как рассказывают, прежде весьма часто подвергалась вторжению татар. Площадь тянется до того места, где от упомянутой церкви до самых городских стен (кои все красные) по направлению к реке есть сход на большую равнину, где в обширном здании, занятом лавками купцов из Персии, продаются персидские изделия, разукрашенные золотом и серебром, драгоценные камни и многое другое; в середине его для взвешивания товаров висят большие весы. Там же продаются собольи меха, принадлежащие царю.

Большие ворота в упомянутых выше городских стенах ведут к Москве-реке, текущей близ самых стен, через которую наведен плавучий мост, сплоченный из отесанных дубовых брусьев; на нем каждый день, бывало, видишь многое множество женщин с бельем, а по праздникам и воскресеньям множество купающихся мужчин.

Другую часть этого города по направлению к Белому городу обтекает другая река — Неглинная, которая под кремлевскими стенами впадает в Москву. Упомянутая выше площадь так обширна, что достаточна для торговых помещений всего города. Там виноторговцы продают разного рода вина — особенно романею (так они зовут мозельское), потом пертцимент, т. е. испанское, потом рейнское, фряжское и другие. За ними торгуют шелковыми материями, тканями турецкими и т. п. Потом золотых дел мастера, и таким образом во всяком ряду свое производство, как-то: шорники, портные, токари в весьма большом числе. Токари тем отличаются, что из ценного дерева, которое называют они каповым деревом (kapove drewo), кроме ложек (коими если есть горячую похлебку, они [С. 62] мякнут) умеют по-своему выделывать кубки изящной формы, из коих два с немалыми хлопотами я привез оттуда.

Между этим множеством торговцев больше всего меховщиков, торгующих в этом именно месте своим товаром; точно так же и всем прочим даже мелким торговцам назначено свое место, чтобы приезжим покупателям не приходилось иного расспрашивать, где продаются нужные им товары. Есть еще одна большая улица, по которой проезжает царь, куда бы ни отправлялся; она простирается от Кремля и занята не иным кем, как живописцами. Они много делают образов на продажу, потому она у москвитян и заслужила название священной улицы.

Любо в особенности посмотреть на товары или торговлю стекающихся туда москвитянок: нанесут ли они полотна, ниток, рубах или колец на продажу, столпятся ли так позевать от нечего делать, они поднимают такие крики, что новичок, пожалуй, подумает, не горит ли город, не случилось ли внезапно большой беды. Они отличаются яркой пестротой одежды, но их вот за что нельзя похвалить: весьма многие и по преимуществу пожилые, с летами утратившие свою красоту, имеют обыкновение белиться и румяниться — примесью безобразия подделывать красоту либо юность. Некоторые во рту держали колечко с бирюзой; я в недоумении спросил, что это значит. Москвитяне ответили, что это знак продажности бабенок.

Неподалеку от посольского подворья есть еще улица, застроенная хижинками, куда ходит простой народ вычесывать грязь из головы, стричься, подстригаться, почему она и получила прозвание «вшивого рынка». Там набросано столько волос на дорогу, что шагу не сделаешь без того, чтобы не наступить, точно на подушку, на крайне грязную их кучу. [С. 63]

Напротив — великолепное здание, где имеется типография греч. яз., хотя и испорченного (!), и хранится московская библиотека. [С. 64] Немало и больших обитаемых московскими князьями хором; при каждых находятся по две, по три церкви с красивыми куполами, со столькими же башнями, где много колоколов: у них ведь чем больше церквей заведет вельможа при своих хоромах, тем он и благочестивее. Этого мало: москвитяне еще имеют обыкновение строить на улицах часовни во имя святых; против нашего подворья были часовни — св. Николая (коего они особенно чтут) и блаженной Девы, тут — св. Георгия, там — других, даже не известных нам святых. Не оставляют они без украшений и те нарисованные на доске чудеса, кои считают вымоленными у святых — привешивают восковые свечи, лампады и т. н. пожертвования и стоящему обыкновенно при часовне монаху дают щедрую милостыню. Чаще наблюдал я такие дела их благочестия, но что хотелось мне увидать — преклоняющим колена и молящим о чем-нибудь, не видал я никого: проходившие мимо часовен часто крестились да низко кланялись и больше ничего.

Городские сторожа, в знак своей бдительности, в ночное время ударяют столько раз, сколько пробило часов. Так как множество караулящих с оружием город сторожей сильно беспокоило бы горожан и самого князя, если бы они для заявления о своем бодрствовании употребляли литавры, то они, слыша бой часов, ударяют у кремлевских ворот, как ближайших к часам, несколько раз колотушкою в приспособленную для того доску; ближайшие к ним сторожа, заслышав это, бьют также в доску, и распространяя таким образом постепенно по городу всюду, где только [С. 65] есть караульни, глухие звуки ударов, заявляют тем о своей бдительности.

Кроме улиц, по всей Москве вымощенных круглыми бревнами, две главных вымощены гладкими бревнами: одна — по коей царь ездит за город, другая — у нашего подворья.

§ 3. Белый город

Нынешний Белый город москвитяне в старину называли Царь-городом, а когда царь велел поправить и выбелить стены, он стал так прозываться по своим белым стенам. Эта часть города Москвы впятеро больше описанного выше Китай-города. Стены свои она начинает от р. Москвы; сгибаясь продолговатым полукругом, она обнимает и Китай-город и Кремль и снова доходит до той же реки. Этим городом протекает р. Неглинная и возле Китай-города доходит до Кремля.

Немало тут храмов и обитаемых вельможами хором, много также торговцев и ремесленников, профессию коих узнаешь по висящему на окнах образчику производства; так, портные вешают перед окнами лоскуты разных материй, сапожники — голенище либо части обуви; между этими весьма много таких, которые плетут обувь из лыка для простого народа. Много также мясных лавок, заваленных мясом, отдающих тяжким запахом (из мясников некоторые торгуют тухлым мясом, выкладываемым на солнце). Проходя либо проезжая мимо них, москвитяне (даже вельможи) пробуют пальцем посиневшее от порчи мясо, достаточно ли уже оно мягко, и, выпив чарку водки, публично пожирают кусок этой сыри с куском чесноку (?!).

Кроме пивоваров, еще есть специалисты, приготовляющие разные напитки, называемые у москвитян квасом; по улицам там продается много разного рода напитков. Этот напиток приготовляется так: размешанной с хмелем мукой наполняют корчагу, затем подливают известное им количество кипятку и наполненную этим и тщательно закрытую, ее не трогают до тех пор, пока все это не закиснет, а по прошествии нескольких дней, когда, по мнению знатоков этого дела, все закисло, он уже считается чудесным напитком. Кроме пива и меда, есть еще любимый москвитянами напиток из яблок, продаваемый сказанными уже специалистами; упомянуть о нем здесь тем более кстати, чем свежей во мне память о нем: из любопытства я отведал несколько капель [С. 66] и целых 12 дней промучился от лихорадки, над чем смеялись и трунили все сослуживцы мои поляки.

Лучшее тут здание — обитель монахинь (по-ихнему, черниц), которую назвать партеноном[*] я счел грехом; ибо хоть некоторые из них еще и девственницы, однако предоставленная мужчинам свобода входить, а женщинам выходить имеет последствием то, что я решительно ничего не могу сказать к их чести; девиц немного, вдов больше, разведенных с мужьями жен всего больше. У москвитян (у вельмож особенно) существует старая и очень подозрительная дружба и свобода сношений с монахинями, а у этих с ними. Оттого некоторые их них девицы лишь по названию, а на деле бесчестные матери. Своих преступно зачатых и позорно рожденных детей они воспитывают так, чтобы выросши они обрекли себя затем на монашество.

Близ р. Неглинной стоит большой литейный завод, где льют колокола, пушки и нужные для обороны города предметы; потребное для этого количество разного рода дерева весьма удобно подвозить рекою. Неподалеку — княжеский конюшенный двор, где много породистых и выезженных по-нашему лошадей.

Тут же и место княжеских щедрот — я говорю про тюрьмы татар (из коих некоторые — калмыки, иные — черкесы), казаков, турок и всех, кто попадает к москвитянам в плен; для умножения величия князя, они всегда содержатся на его счет, и делаются всевозможные усилия, чтобы пленных было как можно больше для большей славы князя, так что зачастую их бывает свыше двух тысяч. Каждая их пара сковывается по ногам длинной цепью и тащит на ней поземи гвоздь, которым они на ночь приковываются к колу в тюрьме. Они продают по городу конские бичи и где найдут стервятину — конскую, собачью и иных животных, пожирают ее сырьем.

§ 4. Земляной город

Земляной город окружает своей громадой весь Белый город. Это самая большая часть Москвы, но по состоятельности и богатству уступающая прочим. За исключением очень немногих вельмож и то далеко неважных, она заселена только ремесленниками и густо застроена деревянными домами, несмотря на то, что горит часто. Большая часть домов в Земляном городе строится скоро и дешево, потому что они продаются уже готовыми — бревна прилажены, [С. 67] стены проконопачены мхом. К тому же в одном лишь Земляном городе для продажи таких домов существует много рынков. Улицы там, в виду частых пожаров, далеко одна от другой. Окружность всей этой громадины, говорят, заключала когда-то в себе 55 верст, т. е. 9 немецких миль, ныне же, благодаря войнам с татарами, происходившим давно, еще до времен Ивана Васильевича, она уменьшилась и, как москвитяне полагают, заключает 5 миль, чему легко верилось; ибо, глядя с нашей, описанной выше, довольно высокой башни, мы не могли заметить пределов Москвы. Большие следы разрушенных стен, глубокие, обильно наполненные стоячей водой рвы свидетельствуют о минувшем блеске, померкшем от частых татарских набегов. Однако от нашего подворья кратчайшей дорогой нам приходилось употреблять полтора часа до предместья, да предместьем надо было идти еще полчаса. Предместье во все стороны сильно увеличивает обширность внешнего города (pomoerii). Москвитяне зовут его слободой, по той, думаю, причине, что тут дано позволение, или по-славянски свобода (libertas) жить всем пришлецам, будь то свои или чужие. Оттого-то в нем столько народу и разного отребья, что оно похоже на много людный город.

§ 5. Стрелецкая слобода

Прямо против Кремля, на той стороне реки, лежит Стрелецкая слобода, населенная, как выше сказано, княжескими солдатами и разделенная, в виду их многочисленности, на 8 кварталов; им только и позволяется иметь тут дома. Их обязанность — охранять великого князя; каждому из них из княжеской казны дается ежегодно и жалованье, и одинакового цвета одежда; престарелые и негодные на службу на княжеский же счет содержатся с женами и детьми во многих назначенных для того богадельнях до самой смерти. Так как для незнающих число их может показаться превышающим вероятие, то я счел лучше умолчать о нем; скажу только одно, что солдат, охраняющих г. Москву, свыше 50 тысяч. В то время, когда мне лично удалось видеть то, о чем я рассказываю (в июне 1678 года), для обороны от турок одного города Чигирина выставлено было войско в 200000 человек и когда из них погибло сто тысяч, то в короткое время их опять стало столько же. Этот солдатский город крепок столько же силой и множеством воинов, сколько и своим положением. С одной стороны обтекает его полукругом р. Москва, с другой [С. 68] защищают двойным рядом стены. Он стоит оплотом г. Москве, ибо тут-то и происходили у москвитян схватки с татарами, с этой-то стороны и могли только вторгаться эти злейшие их враги. Кроме торговцев разными дешевыми товарами — чесноком, луком, хлебом, они никому не позволяют жить здесь с солдатами.

Близ самой реки там есть еще большой сад и большой луг, где пасутся царские лошади.

Глава XIV

Немецкий город, или Кукуй

Много лет тому назад недостаток ли ремесленников в Московии, сношения ли с чужими народами (без коих они не могли управиться хорошо со своими делами) понудили Москвитян за большое из царской казны жалованье призывать к себе немцев, знавших разные ремесла; потому-то и проникло в Московию немало разнообразных сект. Сначала немцы у схизматиков встретили радушный прием, но с течением времени, по несходству в нравах и особенно в вере, сделались ненавистны тем, кому прежде были приятны — дело иногда доходило до взаимных убийств. Для спокойствия тех и других немцы были переселены на то место, кое выше мы назвали Стрелецкой слободой, и, переменив имя, новый немецкий поселок москвитяне прозвали Наливками (Naleiki). Это намекавшее на пьянство прозвание, употреблявшееся москвитянами как брань и насмешка, обидно показалось немцам. Видя, что москвитяне в пьянстве грешнее их, раздраженные новопоселенцы выпросили у царя для поселения другое место и нашли нужным переселиться за полмили от города. Основавшись там, они сохранили ненавистный москвитянам порядок на образец германских городов при сооружении и умножении домов, которые они строили красиво и расчетливо. Весь новый поселок иноземцев назывался прежде Немецкой слободой (как бы — Немецкой свободой), а ныне носит неизвестно откуда взятое имя Кукуй. Между обитателями его большая разность в вере и в национальности. Во-первых — немцы; из них весьма много лютеран, у коих при двух храмах два пастора; [С. 69] кальвинистов меньше, эти при одном своем храме имеют и одного наставника в вере. Меньше всего — католиков, признающих еще римского первосвященника видимой главою истинной церкви; храма и священника они не имеют. Кроме того, итальянцы и даже французы. Многие изо всех них ради почестей и благ земных перекрестились и приняли веру схизматиков. По просьбе католиков посол, мой князь, просил было царя позволить им содержать на свой счет католического священника, но схизматикам ненавистно имя папы — просьба не имела успеха. Каждый ремесленник ежемесячно получает хорошее жалованье из царской казны. Между этими иноземцами есть степени в звании и должностях; одежда не у всех одинакова; однако она у всех сходна тем, что она — немецкая и больше все на образец немецких дворян, особенно у женщин и девиц. Служанок, коими бывают либо дородные москвитянки, либо безобразные татарки, они одевают в немецкую же одежду, которая — к смеху зрителей — безобразит их неуклюжую фигуру.

При каждом доме есть хорошо содержимый сад, засаженный латуком и цветами, хотя это и дает повод москвитянам смеяться. Был я раз у немцев, с коими очень подружился, в гостях и, когда пообедали они и мы, стал есть латук; стоявшие вокруг москвитяне в удивлении и с неудовольствием стали нас уговаривать — не есть, дабы не уподобиться травоядным скотам. А как дошло до полных чарок вина да больших стоп пива (оно там [С. 70] пречерное и препьяное, впрочем голова от него не болит) — так небось москвитяне скотским не сочли пить с нами до рвоты.

Секретарь немецкой канцелярии, еще помнивший кое-что по-латыни, заметил, что я очень ценю немецкое гостеприимство, и сказал мне: не угодно ли вам будет, господин, поступить на службу великого цезаря нашего (так называют они царя) по знанию вами разных языков — польского, чешского, немецкого, латинского и итальянского? Сулил большое жалованье, повышения, золотые горы... Я сперва было и соблазнился деньгами, но, узнав от других такого же рода немцев, что кто раз поступил на службу к царю, тому на всю остальную жизнь приходится закабалить себя со всем домом, вскоре ему вежливо ответил, что золотая свобода дороже мне золотых обещаний...

В числе прочих заведений немцев есть в одной мили отсюда большой стеклянный завод да железный, а близ р. Яузы, впадающей за городом в Москву, бумажная фабрика. Еще и поныне есть следы, что они когда-то искали золотой и серебряной руды, но напрасно: все золото и серебро, какое только у них есть, ввозится из других стран.

Разных драгоценностей у москвитян много — жемчугу, смарагдов, бирюзы, сапфиров, благодаря частым торговым сношениям с персиянами. По крайней мере, мелкие граненые рубины до того у них дешевы, что продаются на фунты — по 20 московских или 6 немецких флорина за фунт.

К той части города, где на помянутых уже фабриках работают немцы, прилежит ровная местность. Она полюбилась царю, и он для своего удовольствия устроил и развел в ней два сада, из коих один убран наподобие садов итальянских, а другой обращает внимание тремястами с изящными верхушками башенками, расположенными по ограде с редким искусством, и тем сделал местность эту еще лучше. Полюбив это место больше прочих, царь поставил себе за правило в хорошую погоду еженедельно ездить туда — поглядеть, погулять и распорядиться, коли что нужно для украшения.

Перед этим городом есть у них общедоступное кружало, славящееся попойками и не всегда благородными, однако свойственными москвитянам удовольствиями. У них принято отводить место бражничанью не в самой Москве или предместье, а на поле, дабы не у всех были на виду безобразие и ругань пьянчуг. У них ведь обыкновенно тот, кого разберет охота позабавиться с [С. 71] женщинами да попьянствовать, уходит за город в ближайший кабак суток на двое либо на трое, приносить там жертвы Венере с Бахусом и кончает большею частью тем, что пропивает кабатчику все до рубахи, выталкивается на общественное поле, а потом, проспавшись, является опять в город, голый вполне или наполовину, где пьянчугу и встречают рукоплесканьями и похвалой. Мне и самому довелось видеть такого рода забулдыг, когда они проходили мимо посольского подворья совсем голые, исключая разве известных частей тела, прикрытых лоскутом полотна, и возбудили в народе такие клики, что многие посольские бросились к окнам, ожидая увидеть нечто необыкновенное и любопытное, а увидали лишь безобразие забулдыг, восхваляемое толпившимся народом за их опытность в пьянстве.

У москвитян большая езда из одной части города в другую, чем и кормится множество не знающих никакого ремесла извозчиков (zwosczik). Все их имущество — лошадь да деревянная повозка. Они поджидают на городской площади седоков и задешево, за несколько наших крейцеров, возят далеко. Народ этот до того упрям, что, встретившись, переломают скорее друг другу колеса, чем свернут с дороги, коли встречный седок не вельможа.
isakova